Архиварий-Ус

Эти улицы в одном городе. Первая доживает свой век. Осталось от нее всего три дома. Но один старый маляр рассказывал мне, какой она была прежде. Горбясь, уходила вниз к Волге. По обе стороны — домишки по пояс в земле, длинные бараки с двухэтажными нарами — гнезда болезней. Каждый день с утра до ночи надрывались обитатели Батрацкой на пристани, у лесотасок, в кузницах и валяльных... Но были на улице и другие дни. Помнит старый маляр, как все бросили работу и ушли на маевку. Помнит, как строили баррикады. Как хоронили погибших товарищей... Помнит еще один день, морозный, ветреный. Рабочие с Батрацкой шли к зданию земской управы, теперь уже бывшей земской управы. На крыше двухэтажного, с затейливыми башенками и ажурными решетками дома, самого большого в городе, пылал  красный флаг. Открылся в Камышине первый уездный съезд Советов...
Три дома осталось от старой Батрацкой. На месте других теперь Волжское море и красивая набережная. Любимое место камышинских мальчишек. Прибегают они сюда спозаранок с удочками, перелезают через парапет, спускаются по наклонным бетонным квадратам поближе к воде и застывают, как фигурки на шахматной доске, не сводя глаз с поплавков.
А если бы перенести Батрацкую улицу куда-нибудь и оставить как музей? Приводить туда мальчишек с набережной и всех камышинских новоселов. А
потом вести их через новый мост над рекой Камышинкой в другую часть города, в поселок текстильщиков, на другую улицу — улицу Валентины Терешковой.
Истории у этой улицы пока нет: родилась она совсем недавно. Выросли один за другим светло-серые пятиэтажные дома. Поселились в них рабочие с
текстильного комбината. И спешат уже сюда по утрам почтальоны с распухшими сумками, ныряют в почтовые ящики «Комсомолки», «Известия», «Огоньки» — 60 тысяч экземпляров газет и журналов. А в Местном музее я видела такой документ: «Объявление об издании полных сочинений в стихах и прозе А. С. Пушкина в пользу его семейства... С. Петербург. 23 марта 1837 года». Собрание сочинений решили выпустить друзья поэта. Царское правительство, желая замести следы своей причастности к гибели Пушкина, обратилось с призывом к русскому дворянству подписываться на его сочинения. Четыре подписных билета пришло на Камышинский и Царицынский уезды. Но подписчика не нашлось тогда ни одного...
За домами, вытянувшимися вдоль улицы,— еще дома: современный квартал с магазинами, детским садом и яслями, с общежитиями. Общежития узнаются издали: распахнуты окна настежь, и почти из каждого рвется музыка. А с балкона на балкон несется: — Эй, вы, с третьего этажа! Отдайте
нашу геометрию!
С этажа на этаж ведут легкие лестницы: библиотека, спортивный зал, десятки комнат для занятий кружков и даже маленький зимний сад. Но поражает
дворец не размерами — современным изяществом. Половина фасада — стекло. И вечерами, когда зажигаются в вестибюле и фойе огни, дворец прозрачен, как огромный аквариум. Мелькают в танце яркие платья девушек, и праздник не в четырех стенах, праздник — на улице.
Меня водили по новому Камышину Алла Гапон и Майя Никитушкина. Неразлучные подруги и внешне антиподы.
Алла — высокая, строгая. Майя — маленькая, живая, смуглая, яркая, как креолка. Одну без другой представить
нельзя. Вместе учились в Московском
текстильном институте, вместе приезжали сюда на практику в пятьдесят девятом, а в шестидесятом поселили ь навсегда. Вместе работали на ткацкой
фабрике и сейчас, как говорит Майя, вместе «испепеляются» в комитете комсомола. Гапон — секретарь, Никитушкина — заместитель.
Мы идем по гулкому асфальту мимо стеклянных витрин магазинов, мимо кинотеатра и цветников. И девчата рассказывают мне, что совсем недавно
здесь были бахчи. Пеклись на раскаленном белом песке желтые дирижабли-дыни, разбухали арбузы, знаменитые, камышинские. Еще по дороге сюда, в
поезде, их нахваливал мне сосед по купе.
— Ухом приложишься — трещит. А разрежешь... Царская еда! Ехал как-то через Камышин Петр Первый. Съел арбуз и пришел в такой восторг, что приказал подарить городу арбуз медный, с позолотой. Красовался петровский подарок на камышинской ратуше, значит, как символ арбузного города. Потом он исчез. Говорят, украли его белогвардейцы, когда драпали из Камышина...
Нет сейчас в городе медного арбуза. Остались только настоящие, полосатые. Лежат зеленые горы у камышинских магазинов, но город теперь знаменит не только арбузами: время меняет символы. На новостройках Сибири или Казахстана можно встретить мощные автокраны, сделанные в Камышине.  Приедешь в любой город, зайдешь в магазин и увидишь ткани Камышинского хлопчатобумажного комбината.
В одном из общежитий я попала на встречу с волгоградскими поэтами. Сидели притихшие девушки и слушали стихи. Потом один из поэтов сказал:
— Ну, выкладывайте ваши вопросы.
И ткачиха Люба Ястребова робко спросила:
— Вы напишете про наш комбинат?
— Обязательно. Мы были сегодня на одной вашей фабрике. Черт знает что! Цех — не окинешь глазом. Все гудит. Станки, станки... Стены — желтые, зеленые. Девчата — легкие, как балерины. Искусственный климат. Прямо страшно!..
— Как это страшно?!— вспыхнула возмущенная Люба.
— Да нет... Грандиозно!
— А-а...— Прозвучало это как «то-то же...».
В самом деле, трудно передать впечатление, которое оставляет Камышинский комбинат. Как рассказать о нем? Как заключить его в эпитеты и сравнения?
— Здравствуйте!.. Здравствуйте!.. Семнадцать тысяч «Здравствуйте!» звучит каждый день в его проходных. Семнадцать тысяч человек приходят сюда
каждый день, и огромные горы рыхлого хлопка вытягиваются в упругие нити, а нити сплетаются в бесконечное полотно.
Нелегко пройти комбинат из конца в конец, даже если не заглядывать в его цехи, а просто шагать мимо первой прядильно-ткацкой фабрики и четвертой, мимо второй...
— Вира!—летит вверх чей-то осипший, словно пересохший от жары голос.— Вира! — Это команда у третьей фабрики — она еще строится.
Поднимается вверх ручища крана и застывает над крышей. Из кабины-скворечника высовывается девушка в красной косынке. Это Люда Моисеева. Она уже вам знакома: ее портрет на первой странице обложки нашего журнала. Когда камышинские девчата и парни писали письмо будущему поколению Камышина, тем, кто встретит здесь 2018 год, год столетия комсомола, то в числе лучших строителей города на Волге и крупнейшего в Европе комбината назвали имя Люды Моисеевой. Письмо это они решили замуровать в стене Дворца культуры.
Крановщица и поэтесса. Да и как тут не начнешь писать стихи, если обнимают тебя горячие ветры, если каждый день открывается пред тобой бесконечность Волги, необъятность рыжей степи, а в степи — новый город и огромные, светлые, как океанские корабли, корпуса комбината.
На Камышинском комбинате все новое. На четвертой фабрике, которая последней вступила в строй,— искусственный климат. Рядом строится мощная холодильная установка, которая принесет прохладу во все цехи. Даже представить себе нельзя ткацкий цех, в котором стоит тишина. А такой цех с бесшумными пневмо-рапирными станками должен быть по проекту на третьей фабрике.
Потом появится пневмо-рапирное оборудование взамен нынешнего и на первой фабрике...
Почти полмиллиона метров ткани выпускает комбинат каждые сутки. Это если размотать все рулоны и выстелить ленты одну за другой — получится дорога длиной больше половины расстояния от Камышина до Москвы. Веселая будет дорога. Розовая и голубая фланель для детских пеленок и распашонок, сатин и вельвет всех цветов, красивые ткани для блузок, рубашек.
Здесь пока нет художников: еще не вступил в строй печатный цех, поэтому разнообразие тканей — работа десяти дессинаторов. Впрочем, они тоже художники. Только без красок и кисти. Они создают узоры переплетением нитей.
Десять дессинаторов. Один из них главный. На комбинате говорят о нем как о генеральном конструкторе.
— Эта ткань разработана Лидией Федоровной Болотовой.
Называть ее Лидия Федоровна трудно: она очень молода. Крепкая, спортивная фигура. Синие быстрые глаза. Она показывает мне альбомы с рисунками новых переплетений нитей. Для человека непосвященного это непостижимые крестики и нолики. А дессинатор видит готовую ткань в цвете и вещи.
— Вот «камышинка» для блузок. Вот вельвет для пальто.
Говорят, вельвет нынче не в моде. Обычный вельвет, конечно, надоел. Но вот прикоснулась к нему фантазия талантливого человека — и появились новые ткани: вельвет с выбитой клеткой, орнаментами.
Я могу представить себе, как рождаются в воображении дессинатора узоры. Один подсказало разрисованное морозом стекло, другой—колос усатой  ржи.
Но нужно особое видение, чтобы воссоздать этот узор одним только переплетением нитей, рассчитать, какой нити и когда пойти для этого вверх, какой вниз. И по этому расчету, как по чертежу, заправить станок: дать команду на новую ткань. Сложное искусство! Все девушки-дессинаторы постигали его здесь, на комбинате. И Лида тоже.
Сейчас она уже самостоятельно решает проблему производства хлопчатобумажного бархата. Пока у нас в стране нет такой ткани.
«У нас в Камышине»... Я часто слышала здесь эти слова, но разные люди произносили их по-разному.
— Такая скука у нас в Камышине!— сказала мне одна прядильщица, известная на комбинате, бригадир дружной бригады.— Знаешь, как девчата живут? Общежитие — комбинат, комбинат — общежитие. По субботам — танцы...
— Ты не учишься?
— Нет, все не соберусь...
И в этот же день я встретила Тамару Удачину.
— Вы журналист?—налетела она на меня,—Ой, интересно! А где учиться и как?..
Тамара — человек ста увлечений. Пришла на комбинат два года назад из профтехучилища. Окончила вечернюю школу. И курсы шоферов. Пишет стихи...
— Вам не скучно в Камышине? — спросила я Тамару, вспомнив о знакомой прядильщице .
— Что вы! Я здесь в вокальном квартете пою и в струнном оркестре играю. А музыку я ужасно люблю! На второй ткацкой фабрике я попала
на заседание общественного отдела кадров. Вошла невысокая девушка, положила на стол тетрадный листок в клетку.
«Прошу уволить. Ткачиха Осадшая». Сидели перед Валей Осадшей уважаемые на фабрике люди и убеждали, что совершает она ошибку. Но Валя не слушала. «Хочу домой, в Николаевку»— и все тут.
— Почему ты едешь в Николаевку? — спросила я, когда мы вышли вместе с заседания.
— В Николаевку? Да что мне там делать? В Воронеж мы едем с подружкой.
Я была, наверное, назойливой, но мне хотелось докопаться до истины. Я высказывала массу предположений. Может, плохо тебе здесь живется, может,
профессия не нравится, может, мастер груб? Нет, нет... И ты не будешь ни о чем скучать? Не останется здесь ничего, что тебе дорого? Нет...
Я видела в одном из общежитий, как три девушки, напевая, упаковывали чемоданы. Летели из шкафа шарфы и платья.
— Уезжаете? — удивилась я.
— Ага, подруга из Донецка зовет к ним, на трикотажную фабрику. Не понравится — еще куда-нибудь махнем. А чего сидеть-то на одном месте? Было бы хоть место как место. Дыра! Приглядитесь — сами увидите. Пригляделась. Ну что ж, в Камышине, как и в каждом растущем городе, пока еще есть свои трудности. Не хватает квартир, яслей и детских садов, но их строят. Есть еще проблема. Мне жаловались девчата: «Парни здесь короли: их
меньше, чем нас». Диспропорция. Просчет планирования. Но и эту проблему скоро решат, построив в Камышине новые заводы. Есть свои трудности и на
комбинате, связанные с ростом и освоением.
И все-таки, когда заходит речь об отношении к городу (скучно здесь — не скучно, люблю Камышин — не люблю, уеду — не уеду), дело не только и не столько в трудностях. Уезжают отсюда, как правило, те, кто нигде не учится, не «испепеляется» на общественной работе, кого на аркане не затащишь ни в самодеятельность, ни на лекцию об искусстве. Такая «охота к перемене  мест» появляется от нравственной бедности. Вызывает она гнев и жалость. Да, жалость. Мне, например, жаль и Валю Осадшую и тех девушек, которые упаковывали свои чемоданы. Может, и найдут они в Воронеже, в Донецке общежитие попросторней, заработок на пятерку побольше... Но они никогда не испытают  радости, которая переполняет, например, девушек-дессинаторов, когда отправляются с комбината рулоны красивой ткани, их ткани, рожденной в спорах и муках.
О них никогда не напишут в письме потомкам, о них просто скоро забудут: хорошая память идет по хорошим следам, а их следа здесь не останется.
— Ты можешь приехать к нам в шестьдесят седьмом году?— спросила меня Алла, когда мы прощались.— Мы построим к тому времени стадион, и новый техникум, и...
— Нет, ты приезжай в восьмидесятом,— смеется Майя.
— А что бы вам больше всего хотелось увидеть в Камышине в восьмидесятом году?
— Трудный вопрос... Мне лично хочется,— Майя стала серьезной,— чтобы дошло до каждого: для себя ты должен все делать сам и для других... Понимаешь, о чем я говорю?..
Да, понимаю. Чтобы были все такими, как Лида Болотова, как Люда Моисеева, как Люба Ястребова, стеной вставшая за комбинат, когда ей показалось, что о нем плохо сказал поэт... Их много, таких девчат и парней, в Камышине. Это они, продолжая дело отцов, помогли дойти городу от улицы Батрацкой до улицы Терешковой и поведут его дальше к будущей улице, которую, может быть, назовут именем одного из покорителей
Марса.