Архиварий-Ус

Я отодвинула машинку и пошла к ним.
У моей соседки рыхлые, тяжелые руки. Когда я вошла, она держала на широко расставленных ладонях пальто мальчишки — черное, короткое пальто,
на котором уже подсыхало, коробилось пятно, формой схожее с жирафом. На полу валялись пестрые от мазков акварельной краски листы. Было видно по напряженному взгляду мальчика, что он хочет собрать их, но не смеет.
— Вот, любуйтесь! — Соседка сунула мне под нос «жирафа».— Вот так они, дети-то, труд матери ценят. Вот так благодарят... Да еще, главное дело,
врать взялся, поганец! Как вытяну ремнем, так забудешь врать... Великаны у него какие-то... Сражения... Девочку спасал... Какую такую девочку? Ну, отвечай, жених сопливый! Одежу мне что, даром дают, даром, даром?
Она швырнула пальто на стул и занесла над мальчишкой руку. Он сжался, пригнув редковолосую голову к груди, не по возрасту маленький и
худой, в сером лыжном вылинявшем костюме.
— Как будто девочку,— торопливо прошептал он,— как будто... Там дерево такое, но как будто не дерево... Мне показалось...
Рука матери задержалась в воздухе, дрогнула, опустилась. Женщина упала на стул и глухо зарыдала:
— То дерево, то девочка... Врет, матери родной врет! Без отца подымала, а он врет!
Мальчик отнял руки от мокрого бледного лица и напряженно, угрюмо посмотрел на нее.
— Значит, сознаешься, что наврал? — облегченно вздохнув, спросила она.— Ну, и молодец. Ну, подойди ко мне...
Мальчик, отвернувшись, водил по льняной скатерти пальцем.— Я кому говорю! — прикрикнула мать, шлепнув себя по колену.
Он медленно подошел и ткнулся ей в бок. Теперь все стало на место, и она простила его — простила, наказав, потому что нельзя же без строгости.
Когда-то, месяцем-двумя раньше, заслышав шум за этой стеной, я входила сюда, уводила женщину к себе и долго говорила, что нужно уважать детей,
нельзя ломать нежные ростки их фантазии, мусорить в этом сложном и таинственном мире. Она слушала с плаксивым и вместе сердитым лицом и твердила свое:
— Он мать уважать должен, а не она его... Без отца подымала. А насчет фантазии, так я вот как скажу. Он прямое понятие иметь должен. А не придурошное. Для жизни фантазия — вредное дело, я считаю...
Сейчас я ничего не стала говорить. Но вернуться к машинке тоже не смогла.
Надев пальто, я вышла во двор. Была та незримая, невидимая граница суток — между днем и вечером, которую признает и строго отмечает Моссовет:
вдруг разом вспыхнули лампочки на всех столбах, и в серых лужах под ногами всплыли плоские желтые лучи.
Обогнув дом, я оказалась в самом отдаленном углу нашего двора. Обычно здесь играют в свои шумные игры дети, но теперь тут было пусто, пусто и
голо, асфальт, стертый, в проплешинах, мерцал лужицами.
Какие-то ржавые трубы, кое-как сваленные в кучу, старый, потерявший свою багряную окраску огнетушитель и облысевшая в борьбе за чистоту метла мокли под весенним «пробным» дождиком.
И было ужасно странно и неожиданно видеть среди пустоты каменного городского двора маленькое, кривое дерево, стоящее как-то угловато, неловко, словно оступившаяся девочка-подросток.
Дома, громадные, темные, в щетине телевизионных антенн, грозно обступали его. Тени их качались, ползли к нему, послушные лампочке, раскачиваемой
ветром. И мне показалось, что я поняла Гринькину фантазию.
Зловещая тень дома-великана, неумолимо подползающая к тонкому и беззащитному деревцу, дрожащему на ветру каждой веточкой. Гриня пережил здесь страх. Но обжигающая волна рыцарского риска вынесла его вперед, и он бился здесь до последнего, пока не столкнул «врага» в глубокое озеро...
Я быстро поставила ногу между деревом и качнувшейся к нему тенью.
Раздался всплеск, на моем пальто вытянулась длинная темная клякса. Леденящая вода лужи обожгла ногу. Вернувшись домой, я тихонько вошла
к соседке. Мальчик сидел за столом один и что-то рисовал. Шея его была повязана пестрым платком. Я взглянула на рисунок.
Над серой, тусклой улицей с высокими, узкими домами, над согнутыми фигурами людей в дождевиках с капюшонами, похожими на буденовки, алели
два яростных, остроугольных флажка, прикрепленных к столбу.
— Что это, Гриня?
— Да так просто... Вот праздник. Флаги и вообще... Я хотел еще нарисовать плакат вот тут, на доме, но почему-то раздумал. Пусть уж одни флажки.
Я постояла возле, пока он пририсовал антенны на крышах.
— Гриня,— тихо сказала я.— Я была во дворе. Видела... Знаю, что все правда, что ты не врал. Он внимательно посмотрел на мое запачканное пальто и ничего не сказал.
Я пошла к двери, и тогда он проговорил мне в спину:
— Маме не говорите, ладно? Она не поверит... все равно. Только расстроится...
Закрывая за собой дверь, я увидела мельком в свете лампы под колпаком сосредоточенный детский профиль...