Юля сидит у окна. В стекла порывами бьет крупный косой дождь. Капли ползут вниз, растекаясь по стеклу неровными струйками. Сквозь них ветка дерева кажется изломанной и дрожащей.
— Учи, я не буду тебе мешать,— устало говорит мать, закрывая глаза,— ты должна выдержать экзамены. Должна, несмотря ни на что, кончить. Должна!..
Юля глядит в книгу, но ничего не видит: по страницам плывут желтые, как листья, пятна.
В пять, как обычно, пришла тетя Аня, соседка.
— Пойди, Юленька, погуляй. Дождь прошел. Я посижу с мамой.
Юля надевает голубой плащ и идет на улицу. От воздуха, сырого и прохладного, кружится голова. Дождь булькает в водосточных трубах, и по лужам разбегаются маленькие зыбкие волны. Юля останавливается за выступом дома, под балконом. Не хочется, страшно встречать знакомых. Будут жалеть. Жалеть обидной, бесполезной жалостью. Зачем?..
Вчера соседка долго стояла рядом, вздыхала, вытирала глаза платком. От платка пахло «Белой акацией». «Крепись, милая, не плачь...»—несколько раз повторила она, прежде чем уйти. Это было невыносимо.
Юля стоит под балконом, смотрит, как ветер гонит листья по мокрому, залитому водой асфальту. Они липнут к потемневшим, сырым стенам домов, цепляются за обочины тротуаров, за стволы деревьев. Юля вздрагивает от сырости и дует на посиневшие пальцы. Потом возвращается домой.
После укола мать спит. Дышит неровно, поминутно вздрагивая. Юля смотрит в опавшее, до неузнаваемости изменившееся лицо. Бесстрастно стучат часы.
В голове пусто. Пусто от отчаяния и усталости.
Тетя Аня подходит сзади, прижимает Юлю к большой, теплой груди. Юля осторожно высвобождается. Тетя Аня обиженно вздыхает и идет одеваться.
...Ночью Юля просыпается от шороха.
При тусклом свете ночника мать шарит рукой по тумбочке. Нащупав кнопку лампы, не сразу нажимает ее: не хватает сил. Желтое пятно света ложится
на тумбочку и подушку. Мать зажмуривается и долго лежит с закрытыми глазами. На ее лоб и брови падает яркий зайчик от подсвеченной грани стакана. Юля тихонько встает, отодвигает стакан.
Мать говорит, не открывая глаз:
— Надень халат, простудишься.— Потом открывает глаза. В них — боль. — Сядь,— обыкновенным, будничным голосом просит она.
Юля поправляет одеяло и садится на кровать.
Мать смотрит знакомыми, добрыми глазами. Юля чувствует, как к горлу подкатывает липкий, сладкий ком. Она плачет долго, захлебываясь, как
не могла плакать все эти дни, и странно: чувствует облегчение.
Мать не утешает. Только гладит по голове. Руки у нее непривычно мягкие и белые.
— Мне страшно, что ты остаешься одна...
Юля плотнее прижимается к колючему одеялу. От него пахнет лекарствами и еще чем-то, знакомым с детства. В комнате тихо, только капли дождя бьются о стекла.
— Будь у тебя семья, я была бы спокойнее...— Рука на секунду замирает в Юлиных волосах и тут же сползает на одеяло.— Я не должна была запрещать тебе тогда, после школы... Разве я знала, что получится так... Прости...
— Не нужно, мама...
— Он ведь учится в Москве?
— Кажется... Не знаю... Ты не думай... Наверное, это было не то...
Дождь за окном стихал. Занавески светлели, а круг от лампы тускнел, расплывался.
— Опять утро... Девочка моя, мне очень горько, что ты одна... Я так хочу знать, что ты будешь счастлива... Иначе все теряет смысл...
В окно заглянуло солнце, впервые за эту осень. Золотая лавина хлынула в комнату, взметнула сотни пылинок. Юля укутала мать, открыла окно.
Пьянящий, звонкий воздух рванул занавески и бросил на подоконник красный лист.
— Солнце, какое солнце! Иди погуляй. Только закрой окно, дай лекарство и включи радио.
— Я лучше посижу с тобой.
— Нет, нет, иди. И принеси мне листьев. Желтых, красных... Когда я познакомилась с твоим отцом, тоже была осень. Мы ходили по парку и загребали
листья ногами. Они удивительно шуршали, неповторимо...— Мать с трудом переводит дыхание.— Пойди в парк... Ну, иди же. Я хочу поспать.
Юля никогда не думала, что может быть так одиноко среди людей. Она идет в глубь парка, собирает узорчатые кленовые листья.
«Иначе все теряет смысл...» — вспоминаются слова матери. Выходит, просто так жить не имеет смысла. Значит, если она, Юля, будет несчастлива, маме не имело смысла жить вообще. И ради ее, Юлькиного, счастья погиб отец и тысячи других отцов... Жить, не принося никому счастья, выходит, не имеет
смысла...
Юля села на скамейку, прижала прохладные листья к лицу. Все тело наполнилось звенящей пустотой, а руки так отяжелели, что их трудно удержать у
лица... Потом раздались шаги. Юля напряженно ждала, когда они минуют ее. Но шаги споткнулись около скамейки.
— Юля...— Твердые пальцы сжали ее руки, отняли листья от лица.
— Борис!—не удивляясь и не радуясь, сказала Юля.
Знакомый серый пиджак в крапинку. Два года назад она назвала его «стиляжьим». Это было в тот день, когда он, хлопнув дверью, выскочил на лестницу и крикнул: «Никогда, слышишь, никогда!..»— Хорошо, что я тебя встретил.— Он вынул из ее рук листья, положил на скамейку.
— Иду, смотрю: сидит человек, вместо головы — пучок рыжих листьев....Это слишком похоже на Юльку
У него такие знакомые, веселые глаза. «Он ничего не знает...- — с облегчением подумала Юля,— и хорошо, что не знает...»
— Ты здесь? Почему?
— Да так уж получилось.— Он неуверенно посмотрел на Юлю и торопливо добавил: — Летом на целину ездили, а теперь неделю отдыхаем. Вот и приехал.
Он не спросил: «А как ты?» — и Юле стало спокойно. Она высвободила руки из его ладоней и надела перчатки. Он стал рассказывать обо всем сразу: о Москве, об институте, выставках, театрах...
Он был все тот же и немного другой..
Теперь, наверное, он не ворвался бы в комнату и не крикнул изумленной маме: «Мы женимся! Сегодня или никогда!» Как это было давно!..
Домой Юля пришла, когда уже стемнело. Тетя Аня посмотрела с укором, но промолчала. Юля села, не раздеваясь, у кровати. Она хотела рассказать о Борисе, но неожиданно увидела желтые пятна лекарства на подушке и быстро сказала:
— Знаешь, мама, я встретила девчат: Тоську, Лиду и Танечку...
— Хорошо... Очень хорошо,— устало сказала мать и закрыла глаза. А Юля только сейчас вспомнила, что забыла на скамейке охапку осенних листьев...
Теперь каждый день мать хочу говорит: поспать...— Иди погуляй, я Юля знает, что вечером ее снова встретят укоризненные глаза тети Ани, но все-таки идет.
Борис всегда ждет ее на той же скамейке. Сквозь дрожащую листву просвечивает солнце. Деревья вспыхивают желтыми, оранжевыми, багровыми факелами и сами начинают светиться, роняя искры опадающих листьев.
Борис и Юля долго ходят по парку, загребая листья ногами, и они шуршат настороженно и тревожно. Борис говорит:
— Странно, почему осень называют золотой, медной, бронзовой — в общем,металлической? А по-моему, она прозрачная. В ней свет, и звук, и еще что-то неуловимое...
Борис долго молчит, потом снова говорит и снова молчит. И Юля уже не боится, что он спросит: «А как ты живешь?»
...
Вокзал. Слишком шумный, слишком людный. Но Бориса провожает она одна. Это хорошо. Можно все время держать его за руку, не отпуская. Борис быстро говорит:
— Пойми, Юлька, я был тогда мальчишкой. Самоуверенным и до черта упрямым. Но мы все равно будем вместе. Не сегодня. Когда ты захочешь...
В общем, я не могу без тебя...
У Юли дрогнули губы. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он все знал, и ничего не объяснять, просто перестать улыбаться этой глупой, ненужной улыбкой, уткнуться лицом в жесткий пиджак и заплакать, не боясь чужой жалости...
Поезд медленно трогается. Борис неловко целует ее в ухо и прыгает на подножку. Потом соскакивает, притягивает к себе:
— Ты напишешь, если что случится? Я сразу приеду... Слышишь?
Далекий перестук колес, затихающий перрон.
Юля медленно идет по привокзальной площади. Из соседнего сквера ветер заносит легкие золотистые листья и обрывки знакомой детской песенки:
Мишка с куклой бойко топают.
Бойко топают — посмотри.
И в ладоши звонко хлопают.
Звонко хлопают — раз. два. три...
Юля улыбается, подставляет лицо солнцу, жмурится. «Совсем как весеннее,— думает она,— чего доброго, веснушки вылезут. Мама называла их
«цветушками» и щелкала по носу... Мама... Она еще ничего не знает... Ну, конечно, не знает... Надо сказать ей, скорее сказать». Юля стягивает с головы берет и бежит.
Калитка парка, голые ветки кустов, прелые кучи бурых листьев, линялые скамейки, гнутые прутья ограды. Наконец, улица. Навстречу люди, сумки, коляски, урны на углах... Они множатся в глазах, тормозят, мешают, задерживают... Но вот и ворота. Двор. Почему у подъезда так много народу?.. Как во сне, вязнут ноги. Лестница... Первый пролет, второй, черная кнопка звонка и испуганные глаза тети Ани... Юля врывается в комнату...
— Мама!..
Мать с трудом поворачивает к ней голову. Юля сжимает железную спинку кровати, говорит быстро, задыхаясь.
— Знаешь, мама...
— Знаю, девочка моя, знаю...
Юля прижимается лицом к ледяным прутьям кровати, медленно понимая...
— Значит, это все ты, мама? Это ты написала ему?..
Работница № 09 сентябрь 1965 г.