Александр ИСБАХ
Меня встретила немолодая, но необычайно привлекательная теплой красотой ранней московской осени прядильщица «Трехгорной мануфактуры», член Президиума Верховного Совета СССР. С Дарьей Павловной Смирновой мы должны были провести беседу о ее сложных депутатских делах и обязанностях, а заговорили о цветах.
— Цветы...— Она задумчиво смотрела в окно на краски осеннего заката.
— Говоря о цветах, я думаю о людях. Цветы — неизменные участники всех наших радостей, побед, торжеств, праздников и приятных семейных событий. Пусть я немолода, давно уже прошла для меня пора свиданий, но цветы... цветы и теперь нужны мне постоянно. Я дарю их новоселам, юбилярам и новобрачным, украшаю ими свою комнату.
Однажды мой сын, отправляясь на свидание, спросил, что можно подарить девушке, которая ему нравится. «Конечно, цветы»,— сказала я и вспомнила о том приятном волнении, которое испытала, получив впервые в подарок букетик фиалок...
Сегодня у меня депутатский прием,— застенчиво улыбнулась Дарья Павловна,— надо, чтобы на столе были свежие цветы. Когда посетители видят букет, мне кажется, они скорее осваиваются в незнакомой обстановке, начинают чувствовать себя желанными гостями, товарищами...
Дарью Павловну Смирнову я видел только два раза в жизни (она, конечно, и думать об этом забыла), но облик ее часто возникал в моей памяти. Порой
я даже слышал ее теплый, грудной, чуть хрипловатый (может быть, от волнения) голос. Она прочно вошла в семью близких мне людей, которая пополняется каждый год в путешествиях, скитаниях, странствиях. Люди эти (единицы из тысяч) неожиданно проникают в сердце и остаются там навсегда, не подозревая об этом. Их можешь больше никогда, и не встретить, но неизменно испытываешь радость, зная, что они живут на земле.
Я вспоминал о Дарье Павловне, о ее цветах, когда в Малахове, рабочем пригороде Парижа, беседовал с восьмидесятилетним садовником Жюлем Леффриком, участником Сопротивления. Не щадя жизни, Жюль боролся с фашистами, топтавшими цветы, которые растил он всю свою жизнь.
Я вспоминал о Дарье Павловне за океаном, на острове Свободы, в горах Сороа. Сороа... Американские и кубинские миллиардеры называли эту чашу
средь горных отрогов раем, раем танцев и любви. Невдалеке от экзотических комфортабельных «хижин» — «кабаний» — пенится водопад. Воздух пропитан тонким, дурманящим запахом орхидей.
Изумительные цветы вырастил в своей оранжерее помещик-латифундист Филиппо Комачо. Вернее сказать, не Филиппо Комачо, а десятки садовников-батраков, работавших на хозяина-миллионера, большую часть своего времени проводящего в Гаване и Нью-Йорке.
Цветок орхидеи розовел в петлицах черных фраков, когда американские гости съезжались на пикник к водопаду.
Каких только орхидей не было в оранжерее Комачо! Белые, розовые, красные, оранжевые, бледно-желтые, небесно-голубые, причудливо изогнутые лепестки их источали пьянящий аромат.
Росли орхидеи на деревьях. Это были прекрасные паразиты, питающиеся древесным соком. Впрочем, садовники помещика, и лучший из них, высокий, угрюмый, бронзовый от загара Агапито Эрнандес, научились выращивать орхидеи и на сухих, мертвых, древесных стволах.
Нежные, узорчатые лепестки катлей...
Много лет назад я, в то время студент,впервые открыл роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» и прочел о том, как благородный Сван, необычайно тонко изъяснявшийся в своих чувствах очаровательной Одетте, желая напомнить возлюбленной о ночи, которая ждет их, приносил ей букет катлей.
В ту пору роман Пруста воспринимался нами лишь как программный, необходимый для экзамена, и мы не очень-то ценили его изысканное изящество.
Не знали мы и как выглядят символические катлей. Впрочем, и более известное название цветка—орхидея — не вызывало конкретный образ в нашем
сознании.
А сейчас я вдыхаю аромат орхидей за океаном,
на Кубе, в поселке Сороа, в оранжерее миллионера Филиппо Комачо.
Нет... Она давно уже перестала быть владением Комачо, эта прекрасная оранжерея. Когда Фидель Кастро и его знаменитые бородачи подняли знамя кубинской революции высоко в горах Сьерра-Маэстра, когда с пика Туркино раздался клич, призывающий к восстанию против тирана Батисты, Агапито Эрнандес оставил свои орхидеи и ушел в горы, в партизанский отряд.
Долгие месяцы в горах шла суровая борьба с наемниками Батисты. Здесь впервые услышал Эрнандес славные имена Камило Сьенфуэгоса и Франка
Паиса. Здесь отпустил бороду до дня победы, так же как Фидель Кастро и Эрнесто Гевара. Здесь тонкие пальцы его, сохранившие память о мягкой земле и нежных лепестках орхидей, огрубели и покрылись мозолями.
Потом партизаны спустились с гор. Они вступили в Гавану. Филиппо Комачо бежал к своим хозяевам в Соединенные Штаты. Революция победила. Начинался год Организации. Но помещики не хотели отказаться от своих латифундий. И бойцам армии свободы нельзя было оставлять оружие.
Агапито Эрнандес спросил Фиделя, какую работу должен выполнять сейчас он, бывший садовник и бывший партизан.
Фидель знал оранжерею Комачо. Он знал все, этот бородатый Фидель. И он сказал Агапито Эрнандесу, посмотрев ему прямо в глаза:
— Борьба еще не кончена. Но дела, которые предстоит нам совершить, велики и разнообразны. Всюду нужны верные люди, как ты, Агапито. Теперь ты
можешь сбрить свою бороду. Если, конечно, тебе не жалко ее... (Он любит пошутить, Фидель.) Мы назначаем тебя директором. Директором оранжереи. Республике нужны патроны. Но республике нужны и цветы. Наш народ не может жить без цветов, Агапито.
Так простой садовник стал директором оранжереи орхидей.
Агапито Эрнандес под руководством ученых (потому что оранжерея подчинена теперь Академии наук) научился выращивать такие орхидеи, которые Филиппо Комачо и не снились.
Со всего мира съезжаются люди изучать опыт кубинских садоводов. На всех народных празднествах благоухают орхидеи Эрнандеса.
Не в петлицах черных фраков, а на строгих военных блузах милисианос они нашли свое настоящее место. И разве ярко-красная орхидея в пышной шапке волос может хоть на миг ослабить бдительность темноглазой, стройной Терезы, стоящей на посту над океаном у причала гаванского порта!
Загорелое лицо Агапито Эрнандеса кажется еще смуглее под сенью большого сомбреро. Решительные, волевые черты... Тонкие, стрельчатые усы (остаток былых партизанских зарослей барбудос).
— Гости часто навещают оранжерею. Наши кубинцы очень любят цветы,— рассказывает он, задумчиво улыбаясь.— Год тому назад здесь был Фидель. Он нашел время средь тысячи своих дел посетить оранжерею. Долго осматривал цветы. Мне показалось, что глаза его стали светлее и мягче. Я подарил ему букет своих лучших орхидей.
«Да, Агапито,— сказал тогда Фидель,— у каждого свой пост. Это твой пост, Агапито. Хороший пост. Надо беречь и растить цветы. Людям они нужны».
В тот день у меня в гостях были школьницы из соседнего городка... И я видел, как Фидель раздал им свои орхидеи... Мои самые лучшие орхидеи.
Я рассказал Агапито Эрнандесу и о Жюле Леффрике из Парижа и о Дарье Павловне Смирновой — члене правительства Советского Союза, простой русской женщине, которая тоже очень любит цветы.
Кубинский садовник хотел послать вам букет своих цветов, Дарья Павловна. Но я не смог взять букета, так как мне предстоял еще долгий путь, губительный для нежных орхидей.
И все-таки несколько лепестков я засушил в своей походной тетради. Я отдам их вам при первой встрече. Знак привета и сердечной дружбы с острова
Свободы, от Агапито Эрнандеса, партизана и директора оранжереи, человека,
который растит замечательные цветы. Для людей.
Работница № 05 май 1965 г.