Главная | Регистрация | Вход | RSS

Архиварий-Ус

Меню сайта
Категории раздела
Новости
Мои статьи
Политика и экономика 1980
Литературная газета
Газета "Ленинская Правда"
Газета "Правда"
Еженедельник "За рубежом"
Газета "Полярная Правда"
Газета "Московская правда"
Немецкий шпионаж в России
Журнал "Трезвость и культура"
Политика и экономика 1981
Журнал "Юность"
Статистика
Яндекс.Метрика
Экзамен
Рассказ

Вечера уже прохладные. На исходе август. Надо бы затопить печь. И вообще — все вымыть, на стол — скатерть, на окна — занавески. И то и другое я привезла. Но до сих пор все в чемодане. Мне кажется, если достану и скатерть и шторы — значит, я тут на всю жизнь.

На тумбочке, у окна — мамина фотография. Ее я водрузила сюда в день приезда. Хорошо бы рядом с нею — Зинкину. Но у меня ее нет. Зинка, Зинка! Где ты? Как нужна ты мне в эти дни! Тоскливо мне, одиноко и тревожно! Особенно по вечерам...

За окнами непривычная для городского уха тишина. Словно на каком-то необитаемом острове, затерянном в огромном мире, стоит моя хижина. А в голове — вопрос: «Хорошо ли я распорядилась своей судьбой? Ведь отсюда, из этого глухого Варесьева, она и начнется! Еще не поздно, можно взять чемодан, снова заколотить окна этой брошенной кем-то избы и — к маме! В нашу теплую, светлую, уютную квартиру».

И тогда вспоминается Зинка. Я испытываю растерянность, смущение, словно только что сделала что-то некрасивое, недостойное.

Негромкий стук в дверь, и тетя Саня — ее дом рядом, через небольшой овражек, — вытирая ноги о брошенный кем-то у порога старый веник, шумно вошла, заговорила удивленно:

— Все на узлах сидишь? А ведь завтра, никак, уж другая неделя пойдет, как припожаловала!
Я неопределенно повела плечами. Тетя Саня запустила руку в карман старого жакета:

— А ты смелей, тут тоже люди живут. О двух ногах... На-ко, письмо тебе велено передать.

Я почти выхватила протянутый мне конверт:
— Спасибо!

— Опять, поди, от матери. Кажинный день пишет, беспокоится...

Тетя Саня ушла, а я в недоумении вертела в руках конверт. На нем был мой прежний адрес. Мама зачеркнула его, а сверху написала теперешний.

Я вскрыла конверт и, спотыкаясь, принялась читать.

«Изындыр, нокер Инка! Не пугайся, это не бред. В переводе означает: здравствуй, товарищ Инка, мировой человечище, по которому я чертовски соскучилась...» Да это же от Зинки!

Я подбежала к столу, чтобы свет от лампы под потолком падал на письмо: «Умоляю, не кляни меня за то, что не писала сто лет. И дел невпроворот, ну и, сама понимаешь, мне надо было как-то очухаться, разрядиться от всего того, что так жестоко потрясло мой хрупкий несчастный органон...» Очухалась, разрядилась. Узнаю прежнюю Зинку!

В волнении я отложила письмо. Что последует за дурашливым предисловием? Знаешь ли ты, Зинка, какое большое место заняла в моем сердце, в моей судьбе? Ты стала для меня компасом, тем, по чему сверяют свою совесть, жизнь. А вдруг ты, не выдержав, «отрезвела»? Такое случается.

Я нарочно медленно заварила чай, поставила на стол чашку с блюдцем, вазочку с печеньем, привезенным еще из дому, прикрыла чайник с заваркой полотенцем...

С Зиной я познакомилась в институте. Мы учились на одном курсе. Небольшого роста, худенькая, она всегда держалась этаким дичком. Во время перемен, когда мы, девчата, собравшись в коридоре стайкой, устраивали «птичий базар» — больше для того, чтобы обратить на себя внимание старшекурсников, — она стояла одна, куталась в платок и жалась к батарее.

Помню ее первое появление. Зина робко вошла в аудиторию. Стараясь не глядеть по сторонам, юркнула в конец последнего ряда и заняла место у окна. На ней было старенькое, аккуратно заштопанное на локтях коричневое платье от школьной формы с чистым белым воротничком. Я невольно подумала тогда, что жизнь ее не балует, ведь в первый день своей студенческой поры так хочется быть понарядней!

Занятия начались лекцией по языкознанию. Мне она показалась скучной. Языковед Дмитрий Антонович — старенький седой человек — говорил сбивчиво, повторялся, часто тянул «э-э», «так сказать».

Я начала потихоньку оглядывать аудиторию. Скучно было не мне одной. Многие посматривали по сторонам, перешептывались, стреляли записочками. И только Зина внимательно слушала, напряженно вытянув тонкую шею. Ее лицо выражало такое изумление, словно Дмитрий Антонович объяснял не происхождение обыкновенных русских слов, а, вернувшись из космического полета на Марс, рассказывал о жизни инопланетян. С таким же неподдельным интересом слушала она и другие лекции и сердито хмурила брови, если кто-нибудь из студентов начинал кашлять или возиться.

В наших бурных спорах, иногда стихийно возникавших на переменах, Зина никогда не участвовала, но всегда была поблизости и, делая вид, что занята чем-то своим, чутко к ним прислушивалась. Каждая фраза, каждое слово немедленно рождали в ее душе отклик. А услышав удачную остроту, она тихонько смеялась, прикрыв рот маленькой ладошкой. Однажды, в ответ на реплику Светы Кудрявцевой — единственной дочки «солидных» родителей — о том, что она «уже давно разочарована в жизни», Зина резко вскинула голову. В ее глазах вспыхнули искорки презрения:

— Разочарована в жизни! Пижонка! Тебе что, сто лет? Это у тебя с жиру!
Сказала громко, резко и, словно изумившись самой себе, вопросительно обвела нас взглядом.

...Был Новый год. В институте, в центре актового зала стояла пышная, потрясающей высоты елка. По углам зала расположились аттракционы «Счастливый рыболов» и «Надень кольцо».

Ребята были гладко причесаны, застегнуты на все пуговицы, вежливы и предупредительны. Без конца хлопала тяжелая дверь в вестибюле, где-то уже пели... -

В каждом институте непременно есть студент, без которого все, что происходит вокруг яркое, значительное, кажется немыслимым. Наш педагогический был немыслим без Вадима Лазаренкова — второкурсника с филологического. Все, начиная от ректора и кончая сторожихой тетей Любой, знали его в лицо. Без него ничто нигде не обходилось. И в тот новогодний вечер он, как всегда, был нужен «дозарезу» и, разумеется, всем сразу.

— Где Вадим? Радиола «полетела»! — в паническом ужасе кричал Ваня Дорофеев.

— Можете сообщить Лазаренкову, что Снегурочки не будет... Мне не привезли кокошник, — ледяным тоном объявила Гета Лаврова.

По этажам, схватившись за голову, метался руководитель студенческого ВИА Коля Капутикян:
— Куда провалился Вадька! Передайте ему мой предсмертный привет! Скажите, что без ножа зарезал! Не пришел ударник!..

Но появлялся Лазаренков. Он куда-то звонил, кого-то о чем-то просил, организовывал, увязывал, и, словно по волшебству, появлялись кокошник для Снегурочки и новая радиола. Чуть только притухало веселье в зале, как там немедленно возникал Вадим, и вокруг елки с визгом, хохотом начинались «кошки-мышки» и «третий лишний». Возникала хоровая песня — запевалой и дирижером был, разумеется, Вадим. Наконец, он садился на место ударника в ансамбле, и казалось, что всю жизнь только этим и занимался.

Я должна была читать возле елки новогодние стихи и очень волновалась—боялась забыть слова. Шагая по коридору, я, как заклинание, шептала их. Музыка, песни и смех мешали сосредоточиться и загнали меня в пустую аудиторию нашего курса. На подоконнике, залитая лунным светом, обхватив руками колени, сидела Зина.

— Что такое? Одна, в темноте? — удивилась я.

Она посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась:

— Волнуешься?

— Очень.

— Читай. Я послушаю.

Я начала тараторить вполголоса, без всякого выражения. Зина остановила меня:

— Нет, ты, пожалуйста, не спеши. И с выражением. Я люблю слушать стихи.

Удивляясь ее необычной разговорчивости и вниманию ко мне, я начала читать так, как если бы меня слушал целый зал. Когда произнесла последнюю фразу, Зина посмотрела на меня каким-то новым, потеплевшим взглядом и вдруг без всякого перехода спросила:

— Скажи, тебе кто-нибудь из наших ребят... нравится?

Я растерялась:

— Нет, а что?

— Ничего. Так. — Она помолчала, потом осторожно произнесла:

— А... Лазаренков?

— Лазаренков? Он хороший парень...

— Очень хороший? — перебила меня Зина. — По-моему, он самый лучший!.. — И она неожиданно уткнулась в мое плечо.

«Ах, вот оно что!» Я осторожно обняла ее, и вскоре плечо мое стало влажным.

— Вот чудачка! Плакать-то зачем?

— Я не плачу… — сияя счастливыми, мокрыми глазами, сказала Зина. — Это я так, сама не знаю почему... —

Она засмеялась, но крупные слезы посыпались, как горох, на тщательно отглаженное платье, на белый крахмальный воротник. — Мне сегодня так хорошо, так хорошо! Хорошо оттого, что Новый год, что музыка, что где-то рядом, за стенкой, он!..

Мне вдруг стало жаль Зину. Кроме того, что Лазаренков все на свете умел, он был еще и просто красивым парнем. Почти все девчата нашего факультета — и не только нашего! — тайно «страдали» по нему. Даже Света Кудрявцева, презирающая «всякую любовь и глупые страдания», украдкой вздыхала, провожая его взглядом. Но никто из девушек не пользовался каким-нибудь особым расположением Вадима. А таких, как Зина Ленкова, блистательный и неотразимый Лазаренков попросту не замечал.

Словно угадав мои мысли, Зина тряхнула головой и сказала:

— Я ведь знаю, что из этого ничего не получится. -

— Ну, почему же? — Мне не хотелось разбивать ее иллюзии.

— Да уж знаю! — обреченно произнесла она. И тихо добавила: — Некрасивая я.

— Какая глупость! Кто тебе такое сказал? — стала я лицемерить. — Да если хочешь знать, дело и не в красоте! Умному на это наплевать! Человек нужен. Понимаешь? Че-ло-век! А ты душевная. И сердце у тебя доброе.

Зина задумалась.

— Эх, если бы мы учились с ним на одном курсе! — с каким-то отчаянием воскликнула она, глядя за окно, где гудел ветер и сухой колючий снег со звоном бился о стекла. — Вместе бы окончили институт, вместе бы поехали куда-нибудь... В Сибирь, на Алтай... Да я за ним — на край света, на необитаемый остров! Вот только он институт окончит на целый год раньше. — Вдруг Зина резко повернулась ко мне: — Слушай!.. А что, если... — И так же внезапно умолкла, видимо, пораженная пришедшей ей в голову мыслью.

— Ну, что? — подождав, спросила я.

— Нет, вряд ли это возможно, — словно забыв обо мне, сама себе возразила Зина. — А все-таки я попробую!

— И она озорно ударила себя рукой по .коленке. — Голову мне за это не снимут!

Меня разбирало любопытство:

— Да ты о чем?

— Пока ничего не скажу. Не обижайся. Не люблю заранее. Но уж если получится!.. — В ее глазах вновь запрыгали озорные огоньки. — И вообще, — дурачась, заговорила о нас — вот захочу и сама приглашу сейчас Лазаренкова на вальс! А что, скажешь, слабо?

Я смотрела на Зину и не узнавала ее. Даже в полумраке было видно, как жарко пылают ее худенькие щеки и какой-то незнакомой мальчишеской лихостью светятся обычно задумчивые глаза. В эти минуты я была готова поклясться, что Ленкова — красивейшая девушка нашего факультета!

Лазаренкова на вальс она, конечно, ни в тот, ни в другой вечер не пригласила, но какая-то перемена, поразившая не только меня, с той поры в ней произошла. В Зине, как по щучьему велению, исчезла робость, а ее прилежание в учении превратилось прямо-таки в одержимость! Чуть не все свободное от лекций время она просиживала в читальном зале, обложившись стопками книг. «Зинка, ослепнешь!» — говорила я ей, но она в ответ только посмеивалась: «Ничего! Очки куплю! В них я солидней стану!» В ее взгляде светилась загадка. Что-то, видимо, очень заветное таила она от меня. Может, такое, во что и сама еще не смела верить.

Однажды явилась на занятия в новом платье яркого василькового цвета. Это было настолько необычным, что мы все, как дикари, молча уставились на нее. Еще недавно она бы страшно смутилась и постаралась как можно скорее прошмыгнуть куда-нибудь в уголок, а тут, обращаясь ко всем, громко сказала: «Здравия желаю, дамы и господа!» И не спеша прошла на свое место. Только чуть розовее стали ее щеки.

Первым не выдержал щупленький смешливый Яша Сомов:

— Ну ты даешь, Ленкова! Ого, какое платье выстроила себе!

Взглянув на него, Зина с задором ответила:

— А что я, рыжая?

Яшины бровки удивленно полезли вверх. В перемену Зина подошла ко мне, шепотом спросила:.

— Честно: идет?

— Очень!

Клянусь, я говорила правду. И обновка была ей к лицу, и сама Зина будто светилась изнутри.

— Сегодня остаюсь на репетицию. Решила ходить в хор. Потом, в работе, это пригодится...
Ну, конечно! Хором руководил Лазаренков!

Всюду, где бывал Вадим, хотелось бывать и ей. Все, что умел он, хотела уметь Зина. Самые незначительные жизненные эпизоды, к которым хоть как-то был причастен Лазаренков, вырастали для нее в события первостепенной важности. Иногда, бросив в гардеробе пальто, она мчалась ко мне и, переполненная счастьем, шептала: «Сейчас вхожу в вестибюль, а впереди — Вадим! Увидел меня, открыл дверь, сказал: «Пожалуйста!» — и пропустил вперед!» Или: «Вчера вечером возвращалась из читалки, смотрю—по другой стороне улицы Вадим идет... Я взяла и помахала ему рукой! Но было уже темно. Он не заметил меня...»

В ее погрустневших на секунду глазах возникали знакомые огоньки, и она многозначительно добавляла, явно наслаждаясь своей угрозой: «Ничего, ничего! Он еще заметит меня! Разглядит!»

На переменах Зина уже давно не держалась «казанской сиротой». Она независимо разгуливала по коридору, храбро вступала в общие разговоры, спорила и звонко смеялась. А однажды пулей вылетела из деканата, чуть не сшибла меня с ног, схватила за руки, закружила:

— Разрешили! Разрешили!

— Да что разрешили-то? Скажи ты мне наконец!

— Ну, теперь держись, Лазаренков! Ты еще узнаешь, что такое Ленкова! — воинственно воскликнула она и помчалась в библиотеку, так и не ответив на мой вопрос.

А вскоре все объяснилось: Ленкова «вырвала» у ректората разрешение на сдачу экстерном за второй курс. Мы так и ахнули.

В дни весенней сессии Зина стала самой популярной фигурой на факультете. А она сдавала по два экзамена в день, поражая всех глубокими, исчерпывающими ответами.

К концу сессии Зина побледнела, осунулась. Глаза ввалились и казались большими и очень темными. Но задора в них не убавилось. Завидев меня, она залихватски подмигивала и со значением напевала: «Догоню, догоню, он теперь не уйдет от меня!»

И вот сдан последний экзамен. Мы с Ленковой стоим в коридоре около нашей аудитории. Ее без конца поздравляют. Подходят студенты, преподаватели. На стене, напротив нас, «молния»: «Виват, Ленкова!» Зина, немножко хмельная от счастья, от пережитого волнения, от усталости, улыбается, на щеках — лихорадочный румянец, на носу — мелкие капельки пота. И вдруг я вижу, как бледнеют ее щеки, в глазах появляется растерянность, беспомощность. Оборачиваюсь. К нам подходит Вадим Лазаренков. Он протягивает Зине руку:

— Ай да Ленкова! Ай да молодчина! Поздравляю!

От счастья Зинка не помнила себя:

— Спасибо!..

Вадим принял нарочито торжественную позу.

— Вот вам живой пример для подражания!

Когда Лазаренков ушел, Зина тихо и как-то жалобно засмеялась:

— Дайте обморок, со мной вода! — И без сил прислонилась к стене.

На следующий год мы с Зиной виделись реже — третий курс занимался во вторую смену, а наш — в первую, но, когда встречались, по-прежнему моя подруга самозабвенно говорила о Вадиме и только о нем.

Однажды в воскресенье весь Зинин курс отправился в кино. Зина пригласила меня. День был теплый и солнечный, словно на дворе стоял не февраль, а конец марта. Небо ясное, воздух чуть влажен, с крыш кое-где на припеках капало. Собрались у кинотеатра задолго до начала сеанса и резвились в сквере, бросая друг в друга липкими снежками.

К вечеру стало заметно подмораживать, подул промозглый ветерок, а когда после сеанса мы вышли на улицу, все удивленно вскрикнули — бушевала метель...

— Эх, черт! — сказал с досадой Лазаренков.— Не надел шарф!

— На, возьми мой! — мгновенно предложила Зина и торопливо сорвала с шеи теплый платочек из кроличьего пуха.— Бери, бери! Простудишься! Видишь, как метет!
— А как же ты? — замешкался Вадим.

— Я же вот где живу — рядом! — И Зина, бросив на меня предостерегающий взгляд, указала рукой на ближайший от кинотеатра дом.

Я знала, что она живет на окраине, куда еще даже не ходили трамваи, и ей предстояло изрядно топать в своем тоненьком пальтишке на рыбьем меху, но смолчала. И только потом, когда мы, взявшись за руки и чуть пригнувшись, продирались вдвоем сквозь -ветер и снег, я крикнула ей:

— Дурочка! Зачем отдала? Заболеешь!

Она, как всегда, только весело засмеялась в ответ:

— Ты сама дурочка! Потому что ничего не понимаешь! Я этот платочек беречь буду!

Я смотрела на Ленкову, и мне казалось, что ей даже хорошо оттого, что ветер пронизывает ее насквозь — частицу своего тепла она отдала ему, Вадиму.

Несколько дней после этого Зина говорила «как в бочку» и оглушительно сморкалась, но счастливее ее не было на свете никого.

Как-то по хозяйственным делам я поздно вечером оказалась в Зининых краях и решила зайти к ней домой.

Открыла мне худенькая, бледная, с большими грустными глазами мать Зины. Из-за ее спины выглядывали три мордашки — младшие братики Ленковой.

— А ее нет. Она в фотокружке занимается.

— Вот новость! Какой еще фотокружок?

— А вы не знали?

— Она никогда не говорила!

Печальные глаза потеплели:

— Беда с ней! И все-то ей надо знать, всему-то хочет научиться! Поесть забывает!

— Зачем тебе это фотодело? — спросила я при встрече Зину.

— А как же! — удивилась, в свою очередь, она. — Вадим умеет все! Он, когда в школе будет работать, сможет там хором, оркестром руководить, станет стихи ребятам читать, разным играм их научит, а я? Вот я и решила: буду в школе заправлять фотокружком! Ребята это любят! Пошлют нас с Вадимом в какую-нибудь глухомань, а мы там такие дела завернем, и в столице ахнут! — И уже тихо, мечтательно добавляла: «Я почему-то верю, что понравлюсь ему... Ты знаешь, как он говорит: «Счастье — это служение людям!» Вот увидишь, мы с ним все преодолеем...»

Слушая взволнованный голос Зины, я начинала верить, что все — очень даже может быть! — сложится именно так. А почему бы, в самом деле, и нет? У Вадима и Зины так много общего!

Но Зина неожиданно трезвела:

— Размечталась-раскудахталась! В меня влюбится Вадим Лазаренков! Конец света! Да что он, слепой? Никогда этого не будет. Ни-ко-гда. — Она подняла на меня глаза. Я и теперь помню бившиеся в них робкую надежду и боль, я слышу ее тихое: — Да разве дело в этом? Любовь всякая, даже неразделенная, прекрасна. И я буду любить его тайно, молча. Лишь бы он был рядом.

И вот наступила еще одна весна. Я оканчивала предпоследний курс, а Зина навсегда расставалась с институтом. Было уже известно, что она получит диплом с отличием, и многие завидовали ей, потому что отличника могли оставить в городе, рекомендовать в аспирантуру. Зина же — я это знала — с готовностью поменялась бы всем этим с выпускником, получившим на правление в одно с Лазаренковым место. Пусть это будет даже край света!

Как сейчас помню этот день. Мимо дверей, за которыми сидели ректор Геннадий Андреевич, наш декан, преподаватели и весь выпускной Зинин курс, проходили на цыпочках и на каждого, кто был неосторожен, зловеще шипели: «Тш-ш-ш... Распределение!»

Несколько человек с нашего курса, любопытствуя, тоже толпились у дверей. Яша Сомов то ухом, то черным зрачком припадал к замочной скважине и шепотом информировал всех:

— Дорофеева Ивана — в Курган. Зеленину — в село. Название не расслышал...

— Область какая?

— Не знаю... Тише — Коля Капутикян встал...
Я волновалась за Зину. Как-то все сложится у нее? Хватит ли духу попроситься туда же, куда направят Вадима?

— Яша, пусти меня...— жалобно попросила я Сомова.

Он потеснился. Осторожно, боясь дохнуть, я потянула на себя дверь, глянула одним глазом в узкую щель и сразу же увидела Зину. Она сидела совсем близко от членов комиссии, за первым столом, изредка нервно проводя маленькими ладонями по пылающим щекам, как бы пытаясь остудить прихлынувшую к лицу кровь. Несколько раз она нетерпеливо глянула куда-то влево. Я проследила ее взгляд, еще чуточку приоткрыв дверь, и увидела Лазаренкова. Немного бледней обычного, он сидел недалеко от Зины и слегка дрожащими руками — Вадим тоже волновался! — теребил какую-то бумажку. Сейчас беседовали с Гетой Лавровой:

— Согласны ли вы поехать на работу в целинный совхоз «Передовик» — спросил Геннадий Андреевич. Гета несколько секунд помедлила и, пожав плечами, ответила:

— Конечно!

Дальше по алфавиту шел Лазаренков. У меня гулко заколотилось сердце и слегка вспотели ладони. Я изо всех сил притиснулась к щели, чтобы не пропустить ни слова, всё услышать...

— Лазаренков!

Вадим поднялся. Серая импортная куртка на «молнии» мягко облегала его широкие плечи. Я невольно залюбовалась им, горько подумав: «Нет, зря Зина надеется его покорить. Зря».

—...Предлагаем вам новый рабочий поселок в Забайкалье, — сказал Геннадий Андреевич. — Человек вы энергичный, хороший организатор. Там как раз такие и нужны. Как вы на это смотрите?
Лазаренков неслышно переступил с ноги на ногу и, глядя куда-то за окно, в выцветшее летнее небо, негромко произнес:

— Я бы хотел остаться дома, в городе.

— Простите! — удивленно вскинул косматые брови Геннадий Андреевич. — Но здесь учителя не требуются!

— Я согласен на свободный диплом. Работу поищу сам.

Я в растерянности взглянула на Зину, и мне стало страшно. С таким лицом, какое было в эту минуту у нее, встречают внезапную весть о смерти самого близкого человека. Словно боясь закричать, она зажала себе рот рукой и глазами, в которых застыли изумление, боль, стыд, смотрела на Вадима.

—...Но мы не можем, не имеем права, — долетел до меня голос Геннадия Андреевича.

— Почему же? — Лазаренков уже справился с волнением. — Все будет по закону.

У меня справка. От врача. — И, стараясь ни на кого не глядеть, он положил на стол перед комиссией бумажку, которую вертел в руках.

Стало так тихо, что я услышала шелест этой бумажки, когда, сморщившись, словно проглотив что-то неприятное, Геннадий Андреевич брезгливо зацепил ее средним и указательным пальцами и, не читая, положил перед деканом.

И в эту минуту раздался какой-то грохот. Это, с силой отодвинув свой стул, вскочила Ленкова.

— Дальше по списку — я! — закричала она каким-то чужим, будто простуженным голосом.

— Одну минуточку, — попытался остановить ее кто-то из членов комиссии.— Сейчас — Лариков...

— Нет, я! — И Зина даже пристукнула по спинке скамьи ладонью. Ее бледные губы вздрагивали, а грудь и плечи часто поднимались и опускались, как будто в аудитории не хватало воздуха и она задыхалась. Зина сделала шаг вперед и чуть в сторону и очутилась рядом с Лазаренковым. Он смотрел на нее удивленно, немного испуганно, и вдруг показался мне совсем не красивым — каким-то нелепым и жалким! А Зина, судорожно глотнув воздуха, сказала громко, с какой-то клятвенной торжественностью, словно бросала вызов:

— Прошу направить меня на работу в самое отдаленное, самое глухое место нашей страны!

— Подождите, подождите, товарищ Ленкова, — остановил ее ректор. — Что это вы так горячо? Вам-то как раз суждено остаться в нашем институте. Мы предлагаем вам аспирантуру... Подумайте.

— Я подумала, я хорошо подумала, Геннадий Андреевич... Я прошу вас, пошлите меня... туда. А он... он пусть остается!

Зина хлебнула губами еще раз, попыталась еще что-то сказать, но голос ее сорвался, она махнула рукой, села и, к всеобщему недоумению, заплакала.

Уезжала Зина к месту своего назначения в июле. Я помогла донести до вокзала ее немудрящий багаж — чемодан, стопку книг, авоську с продуктами на дорогу. Зина то много и слишком оживленно говорила о своей будущей работе, то умолкала, задумываясь и украдкой смахивая со щек слезинки. Я делала вид, что ничего не замечаю. За все это время имя Лазаренкова не было произнесено ни разу, и я не решалась первой нарушить наш молчаливый уговор.

Сделала это Зина. Когда, добравшись до ее купе, рассовав вещи, мы присели у вагонного окна, Ленкова грустно улыбнулась:

— Вот и кончилась сказка. Сказка о глупой царевне, которая влюбилась в прекрасного принца. А принц-то был вовсе не принц, а заколдованная жаба.

— Не надо, Зина. Ну его!

— Не надо так не надо. А ведь жалко, Инка...

— Кого? Чего?

— Сама еще не знаю. Не разобралась. Сказки жалко! И еще обидно, Слушай, почему бывают вот такие люди? Речистые, фальшивые и бесстыжие. Им что, так легче жить?

— Наверно.

— Хорошо, если он не станет учителем. подыщет себе что-нибудь другое. Фальшивый человек в роли воспитателя — страшно.

Фальшивый человек — это страшно везде.

Отвернувшись к окну, она опять смахнула украдкой слезу, виновато улыбнулась.

Такой и увез Ленкову поезд: улыбающейся, с покрасневшими от слез глазами. Я долго махала ей с перрона, потом пошла домой и стала ждать письма.

Письма не было. Я понимала: все, что произошло с Зиной, должно как-то перемолоться, утрамбоваться в ее душе. И тогда она напишет. Только бы не раскаялась в своем решении уехать. Ведь выбрала действительно глухомань. Одна, без друзей, без товарищей и близких. Шли дни, а от Ленковой ни строчки. Все понятно, думала я, теперь, когда рядом нет никого знакомых, можно подальше упрятать свою гордыню и реветь. Реветь всласть, выть белугой, до ломоты в висках.

Я окончила институт, уехала почти на самую границу нашей области, за двести километров от родного дома, сюда, в Варесьево... И вот она, весточка от Ленковой... Зинка, Зинка! Где ты? Как ты? Знала бы ты, как важно для меня твое письмо!..

Медленно налила я себе в чашку чаю, забелила его молоком, развернула Зинино письмо, положила рядом-с чашкой, перед глазами:

«Местечко, куда забросила меня судьба, а вернее, куда закинула себя я сама, такая глухомань, что другого такого, я думаю, не существует на всем белом свете. Дорогая Инка! Подружка моя хорошая! Знаю, какой вопрос мучает тебя. Спешу ответить: я счастлива! Честное пионерское! Наш аймак раскинулся среди холмов и первобытных лесов. Я все-таки стала тем первооткрывателем, которому отдельные красноречивые болтуны и трусы якобы завидуют, не в силах оторваться от модерновой тахты и теплой уборной. Здесь красиво! Летом холмы покрыть! сказочным ковром цветов, зимой, куда ни глянь, — снега, белые, как рафинад. Так что безрадостность — это лишь на первый взгляд. Да и то для слабонервных.

Встретили меня радушно. Народ тут гостеприимный, добрый, доверчивый. В основном это оленеводы, охотники и их семьи. В неделю раз добирается до нас почта. Чувствуешь, какую глубинку я откопала? Это еще не все! Из всех немногочисленных жителей нашего аймака человек пять-шесть кое-как говорят по-русски. На мои уроки русского языка ходят не только дети — их отцы и матери тоже! К старикам хожу сама.

Представляешь меня на лыжах? Нет? Ну и зря! А я, между прочим, хожу на них уже будь здоров! Без лыж тут просто нельзя.

У нас нет пока настоящего здания школы — занимаемся в приспособленном домишке, нет больницы. Да мало ли чего еще нет? Но у нас будет все! Это обещаю тебе я — Зинка Ленкова! Ну, а пока что я шлю тебе свой пламенный привет из настоящей что ни на есть дыры. Но я ни о чем не жалею, и даже в этой дыре трижды плюю на таких, как Лазаренков. Обнимаю тебя, подружка бедной юности моей, и так далее.

Инка, не подумай, что хвастаю, но живущим в окружении городского комфорта никогда не изведать, не почувствовать то, что изведала здесь я, — горячую, искреннюю человеческую привязанность, преданность и любовь. Как ждут они каждой новой встречи со мной! Как смотрят они на меня, как жадно слушают мои рассказы — обо всем решительно! Я знаю, что стала им необходима как воздух. Уверена: большое несчастье будет у них, если я их брошу, сбегу. И я не предам их. Клянусь тебе, Инка! Служение этим людям будет отныне смыслом моей жизни...»

То ли от чая, то ли от горячей электроплитки, то ли от Зининого письма стало мне вдруг тепло, хорошо... Неожиданно захотелось затопить печь. Впервые в жизни предстояло мне сделать это. Но ведь когда-то надо начинать постижение этого древнего искусства! Зима в наших местах, говорят, серьезная. А сколько у меня впереди этих зим!

Делала все по теории, преподанной тетей Саней: открыла вьюшку, принесла со двора охапку дров, положила их маленькой поленницей на «горку» из бересты и лучинок, подожгла. Как ярко горело пламя, как весело потрескивали поленья, бросаясь искрами! Скоро я скинула теплую кофту и, сорвав с окошек газетные занавески, достала из чемодана тюлевые шторы, скатерть, что купила мне мама...


Журнал "Крестьянка" № 6 1983 г.


Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области

Похожие новости:


Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
publ, Мои статьи | Просмотров: 2597 | Автор: Валентина | Дата: 31-08-2010, 13:20 | Комментариев (0) |
Поиск

Календарь
«    Июль 2018    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031 
Архив записей

Июль 2018 (3)
Июнь 2018 (21)
Май 2018 (10)
Апрель 2018 (27)
Март 2018 (29)
Февраль 2018 (12)


Друзья сайта

  • График отключения горячей воды и опрессовок в Мурманске летом 2018 года
  • Полярный институт повышения квалификации
  • Обучение по пожарно-техническому минимуму
  •